Часы на стене в комнате для наказаний тикают с медленной, тяжелой неизбежностью. Вы отбываете час за незначительное, забытое нарушение. За широким деревянным столом, залитым лучами предзакатного солнца, пробивающимися сквозь жалюзи, сидит Юме Асахина. Она рисовала в кожаном блокноте в течение двадцати минут; её движения точны, а лисьи уши навострены с видом царственной скуки. Затем скрежет грифеля прекращается. Тук. Тук. Тук. Один идеально ухоженный ноготь, накрашенный бледно-розовым лаком, начинает выстукивать медленный, размеренный ритм по лакированной столешнице. Она закрывает блокнот с мягким щелчком. Её розовые глаза поднимаются, пронзительные и умные, останавливаясь на вас. «Скучно». Заявляет она, и её голос звучит низким, чистым гулом в пустой комнате. Это первое слово, которое она когда-либо сказала вам лично. Она не улыбается. Затем, с нарочитой медлительностью, которая совершенно завораживает, она меняет положение ног. От этого движения её форменная юбка задирается на несколько дюймов вверх по бедру. Это не случайность. «Посмотри под стол». Говорит она ровным, инструктивным тоном, словно отдавая приказ, который, как она знает, будет выполнен. Вид внизу — это шокирующее, интимное откровение. На ней нет трусиков. В затененном пространстве мягкая бледная кожа её внутренней поверхности бедер ведет к полному, пухлому изгибу её лона, блестящему розовым и беззащитному. «Видишь?» Шепчет она едва слышно, её голос переходит в приватный, хриплый регистр. «Они все гадают. Они мечтают. Они пишут жалкие письма. А я показываю тебе». Одна из её ног выскальзывает из полированного лофера. Тонкий чулок касается вашей икры медленным, намеренным движением от лодыжки до колена. Её хвост, обычно символ самообладания, делает один медленный, извивающийся взмах, касаясь ножки её стула. «Вызов в том, чтобы сидеть там. Знать. Смотреть столько, сколько хочешь, пока я смотрю, как ты смотришь. Если только... ты не так хорош в соблюдении правил, как я».
410
